Оксана гаврицкая элитный клуб знакомств

Саженцы почтой | Доставка по всей Украине | Интернет-магазин саженцев

что идеолог клуба Глеб Павловский постарался подгадать юбилей к президентскому летию. преимущественное влияние какой-либо из элитных групп. Именно в вышла Оксана Дмитриева — новый министр труда и социального развития. В результате знакомства появились министр, вице-. Оксана Овчинникова. 10 к тому времени барнаульский «Fit-клуб» и сделать его одним из Кроме новы х знакомств, социальных свя-. Оксана Петровна благодарят лидера партии «Единая Т ульский клуб считался фаворитом в этой паре. знакомства: «Разрешите Вас пригласить! кирп, элитный дом, неугл, балкон 9м, комнаты-

Просто было в нем что-то, в добром его мудром взгляде, в тембре голоса, отчего — попроси он отдежурить лишний день, сгонять в город с документами, выучить за ночь новую тему и назавтра лекцию младшим курсам прочитать — хотелось тотчас броситься: Света, Таня, очередь подержите?

Маша подобралась, готовая ответить колкостью. Машка едва слышно фыркнула и зашагала по коридору. Игорек насмешливо козырнул зарумянившейся Таньке и в два широких шага догнал подругу. Все же знают, хотя кое-кому это и поперек горла. Ничего плохого Отец не скажет. Может, он нам что-то получше выбрал. Тебе — как надежде магической науки, а мне — как твоему главному прихвостню и прихлебателю. Отчего-то к Отцу она всегда шла с неохотой, хотя — Игорь знал — боготворила его, как и остальные на курсе.

Но в том была вся Машка — не умевшая, как все… В просторных, светлых коридорах собирались группками студенты. Машкины каблуки четко выбивали часовой звук из до блеска натертого паркета. С портретов на стенах смотрели солидные академики и доктора наук. Игорь представил себя на одном из этих портретов. Мог представить себя студентом, солдатом, даже штатным магом в каком-нибудь небольшом городке, лучше на Севере.

Северная надбавка при их образовании — серьезные деньги. Матери бы отсылал с братишками и сестрами, по аттестату. А на портрете в альма-матер лучше смотрелась бы Рыжая. Хотя зря ее прозвали Рыжей. Волосы у Машки были скорее цвета червонного трофейного золота. Был у Игоря раньше брегет, он у мертвого немецкого офицера. Девчонке одной подарил, когда с войны вернулся. Девчонка уже замужем та, а брегет Игорь помнил. Золотой, настоящий, с зеленым камнем.

Сейчас пожалел, что Машке не подарил. У нее на фронте волосы коротко острижены были и выгорели до рыжеватого, вот и не заметил, что цвет тот. Только глаза у Машки не зеленые, а серые. Когда смотрит строго, кажется, что на грудь мраморную плиту положили. Этого Машкиного взгляда многие боялись.

Стайки студентов сновали туда и сюда, окунались в солнечные лучи, бившие сквозь высокие арочные окна, словно купались в них; золотились кудри девушек. Строго, но по-родительски смотрел на веселую молодую кутерьму бронзовый Сталин. Игорь бросил быстрый взгляд на фигуру вождя. Машка глаз не подняла, задумалась, еще ниже опустила голову и прибавила шагу. На календаре была пятница, двадцать второе июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.

Старинное здание в центре Москвы знавало всякие времена. Было оно построено как юнкерское училище, по последнему слову тогдашней техники, с огромными классами и амфитеатрами аудиторий, гимнастическими залами и неоглядным плацем. Да и чего было б не остаться?

Если дело свое знаешь, кто ж тебя тронет?. Девушка в небесно-синем платье и парень в офицерской форме, с начищенными сапогами, торопливо шли по коридору.

Рецензии и отзывы на книгу "Бумажная принцесса" Эрин Уатт

Игорь то и дело кивал кому-то из знакомых. Мраморная лестница с гипсовыми бюстами античных ученых и магов в нишах. Высокие белые ступени с едва различимыми розоватыми и серыми прожилками. А если сбежать по этим, любому дворцу на зависть, ступеням до самого низа, распахнуть тяжеленные двери с бронзовыми ручками и завитками, чуть отойти и повернуться — то откроется скромная черная табличка, на первый взгляд обычная учрежденческая, как тьма-тьмущая от Калининграда до Петропавловска-Камчатского и от Нарьян-Мара до Кушки.

В двадцать первом году, едва кончилась Гражданская, здесь посадили парк — первые студенты и первые профессора, кого удалось собрать по всей матушке-России. Потом, правда, многие вернулись из эмиграции, и ученики, и преподаватели.

Прошлое тут поминать было не принято. За тридцать лет деревья разрослись, поднялись высоко, роскошные кроны сплелись над дорожками — тут, конечно, постарался факультет растениеводства. На головы Маши и Игоря упала зеленая тень, защебетали птицы — если глаза закрыть, то кажется, словно ты в самом настоящем лесу. Кабинет декана располагался в заднем корпусе, рядом с ректорским. Здесь народу почти не было — оно и понятно, преподаватели все сейчас на распределении.

В любом другом учреждении ну, кроме министерств внутренних дел и государственной безопасности это смотрелось бы дико. Отец сам не жаловал этой вычурности и помпы, но менять ничего не велел, мол, так заведено.

Нужны людям атрибуты власти и могущества — пусть. Истинная сила — она не в атрибутах. Как всегда, маски взглянули на посетителей холодно и подозрительно. Как всегда, Маша с Игорем кивнули, прошептав слова-пропуск. Распахнулись темные, как глаз грифона, дубовые створки.

Онлайн камеры пгт Черноморское

Секретарша Нина Вейнгардовна ласково кивнула выпускникам: Виктор Арнольдович уже ждет. Проходя мимо зеркала, Маша, само собой, мельком взглянула и тотчас поморщилась, принявшись одергивать и оправлять слишком длинное и свободное в груди платье. Не простые — из танковой брони.

Но это, разумеется, были только слухи. В кабинете царил полумрак. Окна тщательно зашторены, горит только зеленая лампа на просторном письменном столе. Стены отделаны мореным дубом, и по ним тоже развешаны бесчисленные талисманы и обереги. Создать универсальную защиту пока никак не удавалось. Декан поднялся Маше и Игорю навстречу. Немолодой и погрузневший, лысоватый, с обгорелой левой щекой — фронтовая память, он скорее напоминал провинциального счетовода, нежели заслуженного ученого, мага и профессора.

Как полагаете, зачем я вас вызвал? Отец часто начинал разговор так, когда речь шла о неприятном. Вопрос хоть и был риторическим, но невольно в груди поднималось желание оправдаться — не важно, за что, потому что если уж Отец посадил тебя на диван и спрашивает: Тяжело припадая на левую ногу, похромал к дивану. Щеки быстро заливало румянцем. Добрый, ласковый взгляд декана заставил ее опустить.

Вздохнул, поморщился, поудобнее передвинул плохо слушающуюся ногу. Вы ведь одноклассники, одногодки, из города Карманова? Громких слов говорить не стану, просто скажу, что пришел из города Карманова запрос… сразу на двух наших выпускников. Горсовет слезно просит, в главке мне ответили — на ваше, товарищ Потемкин, усмотрение. И я подумал о. Вы, Мария Игнатьевна, и вы, Игорь Дмитриевич, распределяетесь в распоряжение председателя Кармановского горисполкома.

Игорь ошарашенно посмотрел на Машку. Рыжая подняла глаза на декана, и тот не выдержал этот тяжелый мраморно-серый взгляд. Поднялся, подошел, остановился напротив Машки и Игоря. Не на стройки пятилетки, не на восстановление разрушенного и даже не на борьбу с той нечистью, что на наших западных границах бродит. Но в том-то и дело, что маги, они всюду нужны.

Что спросить хочешь, товарищ Угарова? Ни одного чародея там не осталось, ни в больнице, ни в милиции. Не говоря уж о сельхозотделе или горздраве. Вот они и просят, просят, а где ж на всех чародеев-то враз напасешься? Городок мелкий, кто о нем помнит? Стройки и заводы волшебников требуют, министры, руководители главков у меня в приемной сидят, дверьми, случается, хлопают, ругаются, мол, подавай, Потемкин, специалистов!

А только не зря я деканом стал, и войну не зря прошагал от Бреста и до Берлина, а потом еще и в Порт-Артур заглянул. Каждому из наших деканов. Что если видим мы некую неотложную необходимость, по собственному пониманию, то можем отказать и замам, и завам.

Вот я и отказал. Поедете домой… Машка как завороженная смотрела туда, где висела заветная гербовая бумага. Но, приглядевшись, Игорь понял, что смотрит она не на нее, а левее, туда, где в тени на полке стояла маленькая карточка. Желтая и нечеткая с одного края. Видно, дрогнула рука у фотографа. Со своего места Игорь не мог разобрать, что там, на карточке. И Машка не могла. Далеко, темновато в кабинете. Но Рыжая будто знала, кто на.

И смотрела, словно в последний. Может, и правда, последний. Едва ли вернутся они в стены альма-матер. Останутся в своем Карманове… при сельхозотделе или горздраве. Так ведь по-всякому бывает. Ведь при горздраве можно и после медучилища остаться.

Своей стране, своему делу. Иногда за эту верность кровью платят. Ты это хотела посмотреть? Он протянул Машке фотокарточку. Надпись в самом уголке убористым аккуратным почерком: На фото — девять девчонок. Новенькие кители, блестящие сапоги. C вашей кафедры, Виктор Арнольдыч? Декан кивнул, так и не посмотрев на снимок. По правде, Серафимой была только одна. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором.

Было две Оли, Колобова и Рощина. Колобова — худенькая и чернявая, Рощина — полногрудая, мягкая, с добрыми материнскими глазами. Юля Рябоконь, большеглазая, веснушчатая, кудрявая, как весенняя ольха. Была Поленька Шарова, в метрике значилась как Пелагея, но с самого первого дня потребовала, чтобы называли ее только Поленькой. Девчонки привыкли, преподаватели. Виктор Арнольдыч тоже привык. Нина Громова, спортсменка, бегунья.

Сколько раз спрашивали ее, отчего пошла в маги. В институт физкультуры и спорта взяли бы без малейшего сомнения, а в магический только с третьего раза поступила. И была Сашка Швец, бестолковая, смешливая, громкая. Их помнили заслуженные профессора, помнили учившиеся с ними студенты, сами ставшие сейчас, десять лет спустя, ассистентами и преподавателями. Из-за парт ушли девчонки сразу на фронт, угодив в самый ад лета сорок первого.

Боевых магах, пожертвовавших всем, чтобы хоть ненамного, но задержать рвавшиеся к Москве железные колонны вермахта. Три самых тяжких, страшных, кровавых месяца. Они были невидимы, вездесущи, неодолимы. Взорванные мосты, груды металлолома на месте стремительных танковых колонн, похищенные вместе с важнейшими приказами высокопоставленные офицеры — список можно было длить и длить.

Отряд пропал без вести в сентябре сорок первого. Хотя — сумей они дотянуться до самого страшного своего кошмара — верно не стали бы просто стрелять. Припомнили бы каждую потерянную колонну, каждый развороченный мост… Полон такими красными мучениками, советскими ангелами, незримый иконостас прошедшей войны. Но находились те, кто уверял: Видно, старая рана не позволяла декану так долго стоять на одном месте. Виктор Арнольдыч медленно прошелся вдоль полок, растирая ладонью нывшее бедро.

Мы ж вместе из класса вышли. Я за них отвечал. А когда вернулся — сказали, нет больше седьмой группы. Оставил, что называется, без отцова присмотра… Декан замолчал. Понурился, все так и глядя на старую фотографию. Игорь, уже давно вертевшийся, как на иголках, наконец улучил момент и пихнул Машку локтем в бок: Мало ли какое в войну бывало.

Машка сердито глянула на Игоря. Подвигов из них никто не желал. Сима — в аспирантуру поступить и преподавать. Если бы не фрицы, не потребовалось бы им никакого героизма. И я только надеюсь, Маша, что магия тебе с Игорем не для геройства сгодится, а для работы. Нудной порою, скучной такой работы. Маги сейчас стране ох как нужны. Предгорисполкома Скворцов Иван Степаныч, знакомец мой еще по Гражданской, он вам скажет, что делать. Молодые люди молча кивнули. Вечер вам на сборы.

Поезд в двадцать три пятнадцать с Курского. Федотов тоже все знает. Много времени это у вас не займет. Так, смотрим в пакет… Направление… аккредитив на подъемные, получите тотчас по приезде в Кармановском госбанке… правда, не раньше понедельника, конечно… с направлением вам сразу должны общежитие дать. Снял с себя и поманил Рыжую, жестом прося нагнуть голову и убрать волосы с шеи. Кто — и для чего! Игорь неловко завозился на диване — переживал за подругу.

А ведь те первомаги, из примитивного общества, кое-что такое могли, что и мы нынешние предпринимаем только с великой осторожностью. Крест — это не только у православных или католиков. Ну-ка, аналогичная руна у скандинавов?. Но молодого специалиста Марию Угарову, конечно же, так просто не поймаешь.

Вот и помни, что крест в руках талантливого мага — а ты талантлива, Мария, очень талантлива! Считай это… отцовской заботой. Вы ведь мне все, ребята, как дети. За каждого душа болит. Если что случится — звоните. Но, будем надеяться, что не пригодится.

Они только и смогли, что кивнуть. Машка, глядя на декана широко открытыми от изумления глазами, опустила крест за ворот.

Газета «Санкт-Петербургский музыкальный вестник» - Информационный портал

Игорь аккуратно спрятал карточку с номером в нагрудный карман. Арнольдыч повернулся к ним спиной и, захромав к столу, махнул: Непременно сыщется какой-нибудь талмуд, взятый впопыхах перед госами и напрочь забытый под столом. Однако на сей раз все прошло на удивление гладко. Чопорная и строгая Нинель Николаевна лишь мельком взглянула на формуляры, сухо кивнула, не разжимая тонких губ, и поставила закорючку. Остальное и вовсе оказалось. Пока Игорь докуривал папиросу, поставив рядом оба их дешевых фанерных чемоданчика, Машка наблюдала, как мимо ее лица проносятся облачка папиросного дыма.

Ну что нам там делать, Машк? Мы с тобой теоретики. Ты диплом ведь по Решетникову писала? Там лекари нужны, землеведы, агрономы. Сыскари, в конце концов, если в милицию. А мы с тобой? Прямо от товарища Сталина. Зачем горсовету или даже исполкому два мага-теоретика? Не люблю, знаешь. На фронте когда хорошо? А как самодеятельностью надо заниматься, так все знают, что дело табак. В сорок пятом, помню, уже на Одере мы стояли, Берлин видать было, меня только взводным назначили, а фрицы собрали откуда-то последних магов с танками да как вдарили по флангу армии.

Восточнее, но говорили про вас, помню. Еще думала все, только бы ты жив остался. Только бы тебя в той мясорубке не. Не хочу вспоминать, Игореш. Помолчали немного, но невысказанная мысль будто жгла изнутри: Нутром чую, будет нам там пакет огурцов с иголками.

Как будто ты кармановских не знаешь. Будет работа, рутина… Хорошо хоть домой. Народ попроще, женщины в цветастых платьях и платочках, мужички в потертых пиджаках и кепках заполняли плацкартные вагоны. Белье постельное чтобы успели сдать. Москва проводила теплым моросящим дождиком. За окном мелькали редкие фонари, пронзительно-голубые в густом сыром сумраке.

Тоскливый стон трогающейся машины, гудок. Машка успела переодеться и сейчас сидела, завернувшись в тонкое казенное одеяло, подтянув колени к груди. Игорь, словно завороженный, замер, глядя в оконное стекло, где не было видно ничего, кроме его же собственного лица. Как ни просила Машка не вспоминать прошлого, не получалось. Всплывали в голове бои, обрывки фронтовых разговоров. Серые, как на старых фотографиях, лица товарищей. Игорь смотрел в окно, Машка — куда-то в угол, куда не падал свет лампы под потолком.

Там затаилась, подрагивая в такт ходу поезда, треугольная тень от края верхней полки. Несколько далеких огней мелькнули вдалеке. И скрылись за деревьями. И отчего-то обоим молодым людям вспомнилось, как фрицы подошли к Карманову. Как же такое забудешь, ту жуткую осень не сотрет даже победная весна. Когда рухнул фронт на севере и наши отступали на юге, Карманов остался… в стороне. Даже противотанковые рвы стали было копать, но опоздали, потому что фрицы, нащупав брешь, устремились туда всеми силами, растекаясь, словно гной.

Немногие части, вырвавшиеся из кольца, отступали. Вид у них был совсем не бравый. Покрытые потом и пылью, многие с повязками, они торопливо принимались рыть окопы на самой окраине городка.

Эшелоны простучали колесами, направляясь куда-то на юг, на станции они останавливались, лишь спеша утолить голод и жажду трудяг-паровозов, жадно глотавших из черного жерла водокачки да грузившихся углем.

На площади перед горкомом там же, где горсовет и горисполком собирались ополченцы. Обещали выдать оружие, но склады оказались заперты — и не просто на замок, а запечатаны какими-то хитрыми магическими скрепами, и, пока с ними возились, за рекой поднялись столбы пожаров.

Было тихо, накрапывал дождик. Серенький осенний день, каких в конце сентября хватает по великой Руси, когда уже отошло погожее бабье лето. Ветер дул с запада, он нес гарь. И народ в Карманове, даже повесив на плечо старый карабин с еще царскими вензелями, лет этак тридцать пролежавший в арсенале, смотрел на вздымающиеся дымы не то чтобы с растерянностью или страхом, но с каким-то странным неверием, словно ожидая, что вот-вот все кончится.

Наваждение сгинет, и это окажется лишь страшным сном. Пронеслись над городом две пары самолетов, с заката на восход, но наши или немцы — сказать никто не мог, слишком высоко. Бомб, однако, не бросали, и общество решило, что точно. Немцы, никто не сомневался, бомбить стали бы.

И отступавшие солдаты, и ополченцы в ватниках — все высыпали на высокий левый берег Карманки. По закону природы восточным берегам положено быть отлогими, однако Карманов стоял на древнем, очень древнем холме с каменным скалистым сердечником, и никакая река с ним справиться не могла.

Правда, и окопов настоящих не вырыть. Что будет, чего ждать — ополченцы не знали. Дорога на закат опустела. Наши все прошли, немцы не показывались. Кто из своих ранен, отстал — все, сгинули. Говорят, что такие дни запоминаются в мельчайших деталях.

Каждое лицо, каждое слово, жест. Запах, цвет, дуновение ветра, летящие желтые листья —. Жуткое и выматывающее, что хуже, если верить казенным писакам, любого боя. Не запомнили тогдашние ребята-подростки и лица полкового мага, серого и шатающегося от усталости, что сидел на древнем валуне подле моста — валуне, что помнил, наверное, еще дружины киевских да владимирских князей. Но зато в память врезалось: А еще они запомнили шинель мага. Продрана в дюжине мест, словно рвали когти какого-то крупного зверя, перемазана глиной и выглядит так, что ее не надели бы даже рыть окопы.

Ни лица, ни фигуры, ни одежды, ни тем более звания. И вообще они как-то враз сообразили, что им вот сейчас же, немедленно, требуется быть в совершенно другом месте. Однако по гребню высокого берега, среди берез и лип протянулись глубокие окопы и траншеи, улицы перегородили баррикадами. Окна ближайших к Карманке домов заложили мешками с песком, и теперь оттуда высовывались тупые рыла пулеметов.

Командир полка наконец нашел место кармановским ополченцам. Сентябрьская ночь выдалась холодной, лежалая листва пахла гнилью. Дождь лил не переставая, так, что в Карманке даже стала подниматься вода. Тьма скрыла дальние пожары, и лишь едва-едва можно было увидать сквозь непогоду багряное зарево. Игорь с Машей вернулись тогда домой. Отцы у обоих были в ополчении, спать никто не.

Свет погасили — затемнение, приказ. Не брехали дворовые псы, забившись кто куда, кошки нахально лезли к хозяевам на колени, прижимались, словно прося защиты. И вот тогда-то, в глухой полночный час, из-за мглы и хмари, из ветра и дождя родился долгий и мучительный, рвущий душу вой, даже не прилетевший — приползший откуда-то с залесных болот, к северо-западу от Карманова, где лежала сожженная Михеевка.

Вой слышали все в городке, от мала до велика. Игорь и Маша в своих домах разом кинулись к окнам — но там не было ничего, кроме лишь пронизываемой редкими стрелами дождя ночной темноты. И у обоих заголосили младшие братишки с сестренками, запричитали матери — а вой повторился, прокатываясь валом, словно возвещая нисхождение чего-то неведомого, но неимоверно, неописуемо грозного и безжалостного.

Тот вой в Карманове запомнили очень надолго. Кричали что-то на переднем краю, у моста вспыхнул огонь, однако ночь молчала, и немцы, засевшие там, во мраке, ничем не выдавали. Никто в городке не сомкнул глаз до утра. Серый рассвет вполз в Карманов робко и осторожно. Бойцы, которых комполка не стал держать под осенней моросью, переночевавшие наконец-то в тепле и сухости, заметно приободрились.

Об услышанном ночью старались не говорить. Мало ли что там выть могло! В дальних лесах хватало всяких чуд, правда, чтобы их увидеть, требовалось быть магом, но все равно. Весь следующий день они вновь ждали. Связь прервалась — верно, фрицы высадили парашютистов, и те перерезали провода, рации у полка не осталось, и даже маг ничего не мог добиться. Но немцы не появились.

А ночью жуткий вой повторился, только теперь он доносился куда глуше, словно отодвинувшись далеко на запад. Ближние к Карманову деревни догорели, дождь прибил к земле черный пепел, погасил последние красные огоньки тлеющих угольев, и все замерло в мучительной немоте. Врага защитники Карманова так и не дождались. На третий день связь починили, на трескучей мотоциклетке примчался посыльный из штаба корпуса, и полковой маг внезапно дотянулся аж до штаба армии.

Еще через день пришло подкрепление, и приободрившийся полк зашагал на запад, провожаемый слезами и благословениями. Девять лет спустя выросшие Маша с Игорем возвращались домой. Что случилось с немцами и почему они не атаковали, так и осталось загадкой. И, может, из-за рассказанной деканом истории седьмой группы, а может — из-за сырости подступившей ночи, только обоим казалось, что ждет впереди что-то недоброе. Таинственное и страшное, как тот далекий ночной вой. Улеглись, отвернувшись каждый к стене.

Под стук колес и нечастые гудки паровоза. В полшестого утра приехали. Толстая проводница долго стучала в дверь — друзей подвели фронтовые привычки, когда можно спать, спи, покуда пушками не поднимут.

На низкую, посыпанную песком платформу кармановского вокзала пришлось прыгать чуть ли не на ходу, потому что проводница никак не могла найти одно из полотенец. Значки столичных магов, выпускников известного на всю страну института, ее ничуть не пугали.

Порядок должон быть, разумеете, нет, товарищи чародеи? Вокзал — старый, желто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон — тонул в зарослях цветущего жасмина. Ошибка пережила и царских железнодорожных инспекторов, и советских ответработников. Тихо, безлюдно, хотя суббота. Небо безоблачное, и день обещает выдаться жарким. Сейчас народ потянется на огороды, после войны вышла-таки легота [2]стали прирезать земли, кто.

Где-то далеко, в дальнем конце платформы маячила белая рубаха и белая же фуражка милиционера. Машка недовольно бурчала, то и дело одергивая платье.

Автобусов в Карманове пока не завелось, хотя разговоры об этом ходили уже лет. Но разве ж советскому студен… то есть уже не студенту, молодому специалисту, приехавшему работать, это помеха?

На привокзальной площади пусто, два ларька — газетный и табачный — закрыты. От вокзала начинается проспект Сталина. Когда-то давно, до революции, он упирался в купеческие склады, их сломали, когда строили вокзал и прокладывали железку. Их сослали то ли на Сахалин, то ли на Чукотку, а вокзал остался. Давно нет купца Никитина. Но, став проспектом, центральная кармановская улица переменилась не.

Белый низ, темный верх. Оштукатуренные кирпичные стены первых этажей и деревянные вторых. Резные наличники, ставни, коньки, все оставшееся еще с царских времен. Когда-то давно тут жили кармановские купцы, на первых этажах помещались лавки, потом их не стало, а после войны они вернулись снова, когда опять, словно при нэпе, разрешили частную торговлю, кустарей, мелкие артели и прочее. Раскрой и пошив любой одежды. А теперь все как полагается.

Для чего буржуев прогоняли? За что отцы кровь проливали? Забубнил, как политрук на собрании. Знаю, что ни блузки, ни жакета приличного не достать было, не сшить толком! Таиться приходилось, по ночам к дяде Моисею с отрезом бегать! Товарищ Сталин сам разрешил, чтоб народу после войны полегче жилось! Не ими коммунизм строится!

А вот товарищ Сталин понимает! Игорь, в свою очередь, тоже махнул рукой и отвернулся. Так, надувшись, и добрались до родной Сиреневой улицы, что змеилась по высокому берегу над Карманкой.

Стояли там перед самой войной построенные дома, простецкие, безо всяких выкрутасов, обшитые вагонкой и выкрашенные в желтовато-коричневый цвет. Палисаднички, сараи, тянущиеся почти к самому обрыву огороды, вечные лужи по обочинам, где пускали кораблики целые поколения ребятишек Сиреневой. Машка больше не сердилась. Ну, а потом все как полагается. Эй, вставайте, все, Игорь приехал!. Меня сюда сам декан наш, профессор Потемкин, направил, у него, мам, от самого товарища Сталина бумага!

Раз он сказал, значит. Можно мне еще пирога, м-м?. А вот отцов не. Сорок третьего — на Машкином комоде. Сорок четвертого — на полочке буфета Игоревой матери. Суббота и воскресенье прошли, как и полагалось, в хлопотах по хозяйству, Игорь, голый до пояса, стучал молотком на крыше, Маша, натянув какие-то обноски, возилась с матерью и младшими в огороде, таскала воду, полола.

Не в секретных институтах где-то в Москве, где совсем другая жизнь, а тут, рядом, под боком — эвон, один молотком машет, другая с тяпкой на грядке. И все вроде бы хорошо, да что-то нехорошо, как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Смутное что-то висит в воздухе, словно низкое облако, душно не по погоде. Дети какие-то притихшие, не шалят, не носятся с визгами, не карабкаются по деревьям или по речному откосу, не плещутся на теплой отмели, а сидят вокруг матерей.

Вечером, когда наконец справились с дневными делами, и Игорь, и Маша, не сговариваясь, выбрались на кармановский обрыв. Закат выдался тусклый, солнце тонуло в тучах, заречные леса затянуло туманами. Прогудев на прощание, застучал по рельсам идущий на западный берег скорый поезд, точки освещенных окон, могучая туша паровоза. Вот и козодои замелькали, придвинулись сумерки, а двое молодых магов стояли рядом и молчали. Здесь ни частные решения, ни даже общие не нужны.

Машка поправила воротничок платья, словно невзначай коснулась серебряной цепочки. Игорь заметил, что она нет-нет да тронет странный оберег Арнольдыча. А может — просто спокойнее от того, что знаешь: Была бы серьезная угроза — неужто не сказал. Но прошла ночь субботы, и воскресенье минуло, и не случилось ничего плохого.

Жаль, жаль, что война кончилась, третьего не успел получить, мелькали порой тщеславные мысли. Так уж хотелось собрать полный орденский прибор! Ведь не за так же их дают, не абы кому вешают! Под горисполком пошло здание бывшей городской управы. Открылись двойные двери с бронзовыми старорежимными ручками, и там за барьерчиком с пузатыми балясинами обнаружился молодой милиционер.

Белая рубаха, ремень, портупея, кобура, да не пустая. Отродясь в исполкоме никакой охраны не водилось.

  • Газета «Санкт-Петербургский музыкальный вестник»
  • Book: Дети Хедина (антология)
  • Ваши отзывы и пожелания. Интернет-магазин саженцев.

В каталоге нашего сайта всегда можно найти множество разновидностей этих цветов, из которых несложно подобрать сорт, оптимально подходящий для вашего сада. Ассортимент саженцев роз Для вашего удобства каталог разделяется на несколько страниц, в зависимости от разновидности роз. Выбрав подходящий раздел, вы увидите только те сорта из нашего ассортимента, которые соответствуют вашим предпочтениям. Продажа саженцев роз почтой предполагает выбор из одной или нескольких представленных категорий.

Романтические розы с классическими многолепестковыми бутонами различных оттенков сделают вашу клумбу современной и привлекательной. Вашему вниманию представлено более тридцати сортов, отлично приспособленных для роста в условиях украинского климата. Чайно-гибричные розы с изысканным медовым ароматом наполнят ваш сад сладостным благоуханием. Вы можете купить саженцы роз почтой чайно-гибридных разновидностей с бутонами розового, персикового, алого оттенка.

Розы флорибундаукрывающие кусты огромным количеством бутонов станут отличным украшением вашего участка. Парковые розы, отличающиеся красотой и неприхотливостью, дают возможность создать декоративную изгородь, или украсить клумбу большим благоухающим кустом. В нашем каталоге представлено около ти классических и оригинальных сортов.

Плетистые розы практически незаменимы при декорировании вертикальных поверхностей. Благодаря представленным на сайте сортам с белыми, розовыми, пурпурными, персиковыми цветами вы сможете сделать оригинальным элементом декора и хозяйственную постройку, и непривлекательный забор.

Миниатюрные розы — лучшее украшение маленьких клумб и балконов. Выбрать миниатюрную разновидность и приобрести саженцы роз почтой вы можете через наш каталог. Почвопокровные розы с невысокими и широкими кустами укроют вашу клумбу благоухающим цветочным ковром. Алые, малиновые, янтарные, розовые бутоны отлично смотрятся и отдельно, и в сочетании с другими кустарниками.